Неточные совпадения
Уже несколько минут стоял Плюшкин,
не говоря ни слова, а Чичиков все еще
не мог
начать разговора, развлеченный как видом самого хозяина, так и всего того, что было в его комнате.
— Мы об вас вспоминали у председателя палаты, у Ивана Григорьевича, — сказал наконец Чичиков, видя, что никто
не располагается
начинать разговора, — в прошедший четверг. Очень приятно провели там время.
Разговор сначала
не клеился, но после дело пошло, и он
начал даже получать форс, но… здесь, к величайшему прискорбию, надобно заметить, что люди степенные и занимающие важные должности как-то немного тяжеловаты в
разговорах с дамами; на это мастера господа поручики и никак
не далее капитанских чинов.
— Это мне удивительно, —
начал он после некоторого раздумья и передавая письмо матери, но
не обращаясь ни к кому в частности, — ведь он по делам ходит, адвокат, и
разговор даже у него такой… с замашкой, — а ведь как безграмотно пишет.
Начнем вчерашний, неконченый
разговор; пойдут шутки или наступит красноречивое молчание, задумчивость —
не от потери места,
не от сенатского дела, а от полноты удовлетворенных желаний, раздумье наслаждения…
Но
разговор сей ввел было меня в великие хлопоты: отдатчики рекрутские, вразумев моей речи, воспаленные гневом, прискочив ко мне, говорили: — Барин,
не в свое мешаешься дело, отойди, пока сух, — и сопротивляющегося
начали меня толкать столь сильно, что я с поспешностию принужден был удалиться от сея толпы.
Я чувствовал, однако, что, хотя это
начало было очень блестяще и вполне доказывало мое высокое знание французского языка, продолжать
разговор в таком духе я
не в состоянии.
Мы довольно долго стояли друг против друга и,
не говоря ни слова, внимательно всматривались; потом, пододвинувшись поближе, кажется, хотели поцеловаться, но, посмотрев еще в глаза друг другу, почему-то раздумали. Когда платья всех сестер его прошумели мимо нас, чтобы чем-нибудь
начать разговор, я спросил,
не тесно ли им было в карете.
Княгиня очень много говорила и по своей речивости принадлежала к тому разряду людей, которые всегда говорят так, как будто им противоречат, хотя бы никто
не говорил ни слова: она то возвышала голос, то, постепенно понижая его, вдруг с новой живостью
начинала говорить и оглядывалась на присутствующих, но
не принимающих участия в
разговоре особ, как будто стараясь подкрепить себя этим взглядом.
— Расскажите нам что-нибудь забавное, но
не злое, — сказала жена посланника, великая мастерица изящного
разговора, называемого по-английски small-talk обращаясь к дипломату, тоже
не знавшему, что теперь
начать.
Сдерживая на тугих вожжах фыркающую от нетерпения и просящую хода добрую лошадь, Левин оглядывался на сидевшего подле себя Ивана,
не знавшего, что делать своими оставшимися без работы руками, и беспрестанно прижимавшего свою рубашку, и искал предлога для
начала разговора с ним. Он хотел сказать, что напрасно Иван высоко подтянул чересседельню, но это было похоже на упрек, а ему хотелось любовного
разговора. Другого же ничего ему
не приходило в голову.
Нельзя было ни о чем
начать говорить, чтобы
разговор не свернулся на Алексея Александровича; никуда нельзя было поехать, чтобы
не встретить его.
Анна даже и
не взглянула на него; но опять Дарье Александровне показалось, что в коляске неудобно
начинать этот длинный
разговор, и потому она сократила свою мысль.
Княгиня
начала говорить ему, но он
не слушал ее. Хотя
разговор с княгиней и расстраивал его, он сделался мрачен
не от этого
разговора, но от того, что он видел у самовара.
Она, счастливая, довольная после
разговора с дочерью, пришла к князю проститься по обыкновению, и хотя она
не намерена была говорить ему о предложении Левина и отказе Кити, но намекнула мужу на то, что ей кажется дело с Вронским совсем конченным, что оно решится, как только приедет его мать. И тут-то, на эти слова, князь вдруг вспылил и
начал выкрикивать неприличные слова.
—
Не обращайте внимания, — сказала Лидия Ивановна и легким движением подвинула стул Алексею Александровичу. — Я замечала… —
начала она что-то, как в комнату вошел лакей с письмом. Лидия Ивановна быстро пробежала записку и, извинившись, с чрезвычайною быстротой написала и отдала ответ и вернулась к столу. — Я замечала, — продолжала она начатый
разговор, — что Москвичи, в особенности мужчины, самые равнодушные к религии люди.
Левин хотел сказать брату о своем намерении жениться и спросить его совета, он даже твердо решился на это; но когда он увидел брата, послушал его
разговора с профессором, когда услыхал потом этот невольно покровительственный тон, с которым брат расспрашивал его о хозяйственных делах (материнское имение их было неделеное, и Левин заведывал обеими частями), Левин почувствовал, что
не может почему-то
начать говорить с братом о своем решении жениться.
— Вероятно, это у вас от ума и временное, —
не очень любезно ответил Клим, догадываясь, что она хочет
начать «интересный
разговор».
Мы видели, что хозяева ни за что
не начнут сами
разговора.
«Осмелюсь доложить, — вдруг заговорил он, привстав с постели, что делал всякий раз, как
начинал разговор, — я боюсь пожара: здесь сена много, а огня тушить на очаге нельзя, ночью студено будет, так
не угодно ли, я велю двух якутов поставить у камина смотреть за огнем!..» — «Как хотите, — сказал я, — зачем же двух?» — «Будут и друг за другом смотреть».
Иван Федорович немного ободрился и хотел было
начать разговор; но казалось, что все слова свои растерял он на дороге. Ни одна мысль
не приходила на ум.
Начали третью партию, мало-помалу
разговор о Мите затих; но, докончив третью партию, Петр Ильич больше играть
не пожелал, положил кий и,
не поужинав, как собирался, вышел из трактира.
— Это что же он в ноги-то, это эмблема какая-нибудь? — попробовал было
разговор начать вдруг почему-то присмиревший Федор Павлович, ни к кому, впрочем,
не осмеливаясь обратиться лично. Они все выходили в эту минуту из ограды скита.
Странно было и то, что Алеша
не искал с ним
разговоров о Мите и сам
не начинал никогда, а лишь отвечал на вопросы Ивана.
Неприятный
разговор кончился. Наташа успокоилась, но
не хотела при муже говорить о том, что понятно было только брату, и, чтобы
начать общий
разговор, заговорила о дошедшей досюда петербургской новости — о горе матери Каменской, потерявшей единственного сына, убитого на дуэли.
Он
не шатался,
не говорил глупостей, но был в ненормальном, возбужденно-довольном собою состоянии; в-третьих, Нехлюдов видел то, что княгиня Софья Васильевна среди
разговора с беспокойством смотрела на окно, через которое до нее
начинал доходить косой луч солнца, который мог слишком ярко осветить ее старость.
«Милая Наташа,
не могу уехать под тяжелым впечатлением вчерашнего
разговора с Игнатьем Никифоровичем…»
начал он. «Что же дальше? Просить простить за то, чтò я вчера сказал? Но я сказал то, что думал. И он подумает, что я отрекаюсь. И потом это его вмешательство в мои дела… Нет,
не могу», и, почувствовав поднявшуюся опять в нем ненависть к этому чуждому, самоуверенному, непонимающему его человеку, Нехлюдов положил неконченное письмо в карман и, расплатившись, вышел на улицу и поехал догонять партию.
Он нахмурился и, желая переменить
разговор,
начал говорить о Шустовой, содержавшейся в крепости и выпущенной по ее ходатайству. Он поблагодарил за ходатайство перед мужем и хотел сказать о том, как ужасно думать, что женщина эта и вся семья ее страдали только потому, что никто
не напомнил о них, но она
не дала ему договорить и сама выразила свое негодование.
Вера Павловна попробовала сказать, чтоб он бросил толковать об этом, что это пустяки, он привязался к слову «пустяки» и
начал нести такую же пошлую чепуху, как в
разговоре с Лопуховым: очень деликатно и тонко стал развивать ту тему, что, конечно, это «пустяки», потому что он понимает свою маловажность для Лопуховых, но что он большего и
не заслуживает, и т. д., и все это говорилось темнейшими, тончайшими намеками в самых любезных выражениях уважения, преданности.
Конечно, и нынешний
разговор не останется без результата; хотя теперь и незаметно никакого влияния его на Полозова, старик все-таки
начнет задумываться над словами Кирсанова — это неизбежно; и если продолжать с ним такие
разговоры, он одумается.
— Настасья Борисовна, я имела такие
разговоры, какой вы хотите
начать. И той, которая говорит, и той, которая слушает, — обеим тяжело. Я вас буду уважать
не меньше, скорее больше прежнего, когда знаю теперь, что вы иного перенесли, но я понимаю все, и
не слышав.
Не будем говорить об этом: передо мною
не нужно объясняться. У меня самой много лет прошло тоже в больших огорчениях; я стараюсь
не думать о них и
не люблю говорить о них, — это тяжело.
При всей дикости этого случая Рахметов был совершенно прав: и в том, что
начал так, потому что ведь он прежде хорошо узнал обо мне и только тогда уже
начал дело, и в том, что так кончил
разговор; я действительно говорил ему
не то, что думал, и он, действительно, имел право назвать меня лжецом, и это нисколько
не могло быть обидно, даже щекотливо для меня «в настоящем случае», по его выражению, потому что такой был случай, и он, действительно, мог сохранять ко мне прежнее доверие и, пожалуй, уважение.
Я нарочно при нем продолжал
разговор; губернатор
начал сердиться, говорил, что все дело
не стоит трех слов.
Один из адъютантов подошел к нему и
начал что-то рассказывать полушепотом, причем он придавал себе вид отчаянного повесы; вероятно, он рассказывал какие-нибудь мерзости, потому что они часто перерывали
разговор лакейским смехом без звука, причем почтенный чиновник, показывая вид, что ему мочи нет, что он готов надорваться, повторял: «Перестаньте, ради бога, перестаньте,
не могу больше».
— Так, — сказал я и, замечая, что
разговор не клеится, взял книгу и
начал читать.
Чтобы замять этот неприятный
разговор, Надежда Васильевна стала расспрашивать Привалова о его мельнице и хлебной торговле. Ее так интересовало это предприятие, хотя от Кости о нем она ничего никогда
не могла узнать: ведь он с самого
начала был против мельницы, как и отец. Привалов одушевился и подробно рассказал все, что было им сделано и какие успехи были получены; он
не скрывал от Надежды Васильевны тех неудач и разочарований, какие выступали по мере ближайшего знакомства с делом.
По такому исключительному случаю был устроен маленький семейный праздник, на котором
разговорам не было конца. Привалов точно переродился на деревенском воздухе и удивлял Надежду Васильевну своим оживленным, бодрым настроением. Когда вечером
начали все прощаться, Нагибин крепко поцеловал руку Надежды Васильевны и проговорил растроганным голосом...
На Сахалине я застал
разговор о новом проектированном округе; говорили о нем, как о земле Ханаанской, потому что на плане через весь этот округ вдоль реки Пороная лежала дорога на юг; и предполагалось, что в новый округ будут переведены каторжники, живущие теперь в Дуэ и в Воеводской тюрьме, что после переселения останется одно только воспоминание об этих ужасных местах, что угольные копи отойдут от общества «Сахалин», которое давно уже нарушило контракт, и добыча угля будет производиться уже
не каторжными, а поселенцами на артельных
началах.
Начиная с балыка из кеты, которым закусывают здесь водку, и кончая
разговорами, во всем чувствуется что-то свое собственное,
не русское.
—
Не могу
не предупредить вас, Аглая Ивановна, что всё это с его стороны одно шарлатанство, поверьте, — быстро ввернул вдруг генерал Иволгин, ждавший точно на иголочках и желавший изо всех сил как-нибудь
начать разговор; он уселся рядом с Аглаей Ивановной, — конечно, дача имеет свои права, — продолжал он, — и свои удовольствия, и прием такого необычайного интруса для толкования Апокалипсиса есть затея, как и другая, и даже затея замечательная по уму, но я…
Хотя во всеобщем шумном
разговоре он принимал до сих пор большое участие, но одушевление его было только лихорадочное; собственно к
разговору он был невнимателен; спор его был бессвязен, насмешлив и небрежно парадоксален; он
не договаривал и бросал то, о чем за минуту сам
начинал говорить с горячечным жаром.
— Просто-запросто есть одно странное русское стихотворение, — вступился наконец князь Щ., очевидно, желая поскорее замять и переменить
разговор, — про «рыцаря бедного», отрывок без
начала и конца. С месяц назад как-то раз смеялись все вместе после обеда и искали, по обыкновению, сюжета для будущей картины Аделаиды Ивановны. Вы знаете, что общая семейная задача давно уже в том, чтобы сыскать сюжет для картины Аделаиды Ивановны. Тут и напали на «рыцаря бедного», кто первый,
не помню…
— Я так и знал, что ты в эфтом же трактире остановишься, — заговорил он, как иногда, приступая к главному
разговору,
начинают с посторонних подробностей,
не относящихся прямо к делу, — как в коридор зашел, то и подумал: а ведь, может, и он сидит, меня ждет теперь, как я его, в эту же самую минуту?
Но мы
не об литературе
начали говорить, мы заговорили о социалистах, и чрез них
разговор пошел; ну, так я утверждаю, что у нас нет ни одного русского социалиста; нет и
не было, потому что все наши социалисты тоже из помещиков или семинаристов.
Лизавета Прокофьевна
не знала, с чего
начать разговор.
На этот
разговор вышла Анна Харитоновна и
начала уговаривать Колобова
не ездить на свадьбу. Но эта политика суслонской писарихи имела как раз обратное действие. Галактион заявил решительно, что поедет.
Наконец вожделенный час ужина настает. В залу является и отец, но он
не ужинает вместе с другими, а пьет чай. Ужин представляет собою повторение обеда,
начиная супом и кончая пирожным. Кушанье подается разогретое, подправленное; только дедушке к сторонке откладывается свежий кусок.
Разговор ведется вяло: всем скучно, все устали, всем надоело. Даже мы, дети, чувствуем, что масса дневных пустяков
начинает давить нас.
— Начало-то ихнего
разговора я
не слыхал — проспал, а очнулся, пришел в себя, слышу — толкуют про золотые пески, что по нашим местам будто бы водятся; Ветлугу поминают.
Знание немецкого языка облегчало всякие сношения. Я мог сразу всем пользоваться вполне: и заседаниями рейхсрата (
не очень, впрочем, занимательными после французской Палаты), и театрами, и
разговорами во всех публичных местах, и знаменитостями в разных сферах,
начиная с"братьев славян", с которыми ведь тоже приходилось объясняться на"междуславянском"диалекте, то есть по-немецки же.
Много было
разговоров и споров о романе; но я
не помню, чтобы о нем читались рефераты и происходили прения на публичных вечерах или в частных домах. Бедность газетной прессы делала также то, что вокруг такого произведения раздавалось гораздо меньше шуму, чем это было бы в
начале XX века.